О Санчес / Побег от ствола судьбы на горе жизни и смерти

   О'Санчес.
    Побег от ствола судьбы на горе жизни и смерти
 
 
  c Copyright О`Санчес (osanches@lib.ru), 1999
  c Copyright Издательство "Симпозиум", 1999
  Роман "Побег от ствола судьбы на горе жизни и смерти" выходит в печати
  в двух  книгах  в  издательстве  "Симпозиум" в начале 1999-го года.
 
 
    О'Санчес. Побег от ствола судьбы на горе жизни и смерти (Книга 1)
 
                 (Сага-небыль о Кромешнике)
 
 
 
      Предрекая вечный сон
      Двум Владычицам Времен,
      На семи гнилых корнях
      Ждет судьбу Кромешный Прах.
      Он не добр и не зол,
      Он бессилен и беспол,
      Но во чреве у него
      Зреет гибель и родство.
      В судный день, в урочный год
      В нем Кромешник прорастет.
      Он, пожрав кромешный прах,
      На семи гнилых ветрах
      Улетит оттуда прочь,
      В мир, где правят День и Ночь.
      Он отринет Рай и Ад,
      Встанет выше всех преград
      И в безумии своем
      Опрокинет окоем,
      Чтобы ввергнуть в вечный сон
      Двух Владычиц Всех Времен.
 
 Глава 1
 
      Может быть, филин
      Ведает, кто проложил
      Тропы лесные...
 
      Свое   семнадцатилетие   он   встретил   на   борту   небольшой   яхты,
 зафрахтованной  непонятно кем  у неизвестных владельцев.  Экипаж состоял  из
 шкипера  и  четверых  матросов. Гек  выполнял необременительные  обязанности
 пассажира: ни  к  каким работам  --  повседневным  ли, авральным  --  его не
 привлекали,  а кормился он в каютке у шкипера, где  трижды в день накрывался
 стол на двоих.  Впрочем, стол отличался только местоположением и количеством
 едоков, сосредоточенных в невеликом объеме капитанской каюты или матросского
 кубрика.  В роли  кока  подвизался  один  из  матросов: приготовив  нехитрую
 трапезу,  чаще --  невкусно, он распределял  ее  среди находящихся  на судне
 согласно их аппетитам, а остатки, не торгуясь, выбрасывал за борт.  Гека все
 еще  задевало такое расточительство  -- жратва  ведь, -- но  он не показывал
 виду, в конце концов не его это дело и  не  его деньги. В разговоры вступать
 ему  прямо не запрещалось, но  еще  на  берегу  Дядя  Джеймс (Дудя, как  его
 называли за глаза) напутствовал Гека, чтобы тот не полоскал  зря языком -- в
 море,  мол, это  производит  невыгодное  впечатление.  Гек,  уже привычный к
 подобным намекам  и  недомолвкам,  понял, что  от  него хотят,  и  заткнулся
 наглухо.  Если столовался он  в  каюте,  то  спать ему приходилось все  же в
 матросском кубрике. Когда позволяла  качка, Гек спал и днем,  благо  морской
 болезнью не страдал, а свободного времени была уйма,  но чаще лежал, шаря по
 переборке   невидящим   взглядом,  и  невесело   размышлял   о  прошедшем  и
 предстоящем. Размышлял и  вспоминал  свою такую короткую --  оказывается,  и
 вспомнить  толком  нечего -- жизнь, которая осталась за бортом.  Или, может,
 это  он  остался  за бортом  жизни?  И  что  его теперь  ждет?  И  когда  он
 вернется... если вернется? Время такое -- никому верить нельзя.
      Матросы  были парни простые и  веселые. Говорили все  больше про баб  и
 кабаки. Иногда  вспоминали кинофильмы, кто  какие  смотрел,  или события  из
 спортивной жизни. Радио было только у шкипера.  Точнее, радиостанция. Каждый
 вечер он лично выходил  в эфир,  буквально  на секунды, принимал и отправлял
 одному ему известные сообщения, а потом обычно слушал музыку. Гек ни разу не
 слышал, чтобы он разговаривал со своими людьми на отвлеченные темы: он давал
 привычные  распоряжения,  без особой  злости матерно распекал  за нарушения,
 если таковые случались, а с Геком практически вообще не разговаривал -- так,
 смотрел как на пустое место. Матросы его побаивались, но, по-видимому, он их
 устраивал:  все четверо,  как  понял  Гек  из их разговоров, плавали  с  ним
 постоянно уже  довольно  давно. Работы было немного, и  матросы  скучали. На
 судне хранился небольшой бочонок со  спиртом,  из  которого  они  ежевечерне
 нацеживали  пол-литровую  банку,  затем  разводили  водой  из расчета один к
 одному в  банке побольше и ставили моментально  мутнеющую жидкость  на час в
 холодильник. Потом пили. Гек смотрел  на них во все  глаза: и папаша его,  и
 Патрик во время запоев тоже не амброзию  лакали, но чтобы такое... Но ничего
 страшного с матросами не случалось. Покончив с очередной порцией отравы, они
 принимались  вполголоса петь,  ругались порою, но до драк дело  не  доходило
 даже  в  конце рейса,  когда все  устают друг  от друга  и  когда сама жизнь
 кажется глупым и никчемным  занятием. Гека ни разу не  угощали, да  он  и не
 стал бы пить это. Покойный батя -- другое дело, особенно  с похмела. Он бы и
 от  блевотины не отнекивался, лишь бы градусами пахла. Шкипер сам не пил, но
 не препятствовал в этом,  -- видимо, хорошо знал их пьяные и трезвые стороны
 и  был  в них  уверен. И матpосы,  кстати, словно бы  подчиняясь  невидимому
 приказу, существуя  бок о бок с  Геком,  почти не обращали на него внимания.
 Сначала, конечно, наблюдали исподтишка, особенно в татуировки  вглядывались,
 но постепенно привыкли  и игнорировали его соседство вполне естественно, тем
 более что Гек и сам был необщительным по природе и предпочитал молчание всем
 остальным видам общения. В целом рейс проходил довольно однообразно, и  Геку
 мало  что из  него  запомнилось.  В  памяти  застряла  пегая,  вечно  мокрая
 бороденка шкипера,  дерьмо  за бортом, которое охотно клевали чайки,  боль в
 пояснице от подвесной койки в маленьком кубрике и тому подобный мусор.